«Моя мама любила вино и курила в постели Virginia Slims. Я играл с другими детьми во дворе. Они были на велосипедах, а я - нет. Мы услышали сирены. Они прыгнули на велики, помчались, посмотреть, что случилось... Я побежал за ними, но не догнал. Повернул за угол, а мои друзья смотрят на меня. Все кругом смотрят на меня. Стояли пожарные машины, сбежались люди, — это горел мой дом.»
Нет точного определения слову «грусть». Ведь грустить можно не только по человеку, но и по старым вещам, которые еще неделю назад были осознано вынесены на помойку, о зеленой пушистой ели, что радовала глаз в преддверии и вовремя Рождественских праздников, об обручальном кольце, что неожиданно стало ни к чему и было спрятано в тумбочку по причине ненадобности. Грустить можно совершенно по-разному и причин найдется бесконечное множество, что будет тянуть эту грусть сродни паровозу, что возглавляет целый вагонный состав. Однако, есть ли в этом мире высшее наказание, кроме тяжелого чувства грусти в груди, возникающего когда на месте человека, что находился рядом теперь пустота. Грусть – это не то чувство, что образовывает кровоточащую рану в груди, оно просто давит невообразимо тяжелым грузом, будто пытаясь прижать к земле не давая и намека на возможность вновь принять вертикальное положение. И именно в такие моменты, когда за окном уже темнеет, а ты возвращаешься с работы, ощущая, как прохладный ветер ненавязчиво и слегка подгоняет вперед, дома ждет открытый еще вчерашним вечером виски пятилетней выдержки, потому, что именно такой нравится своим букетом и равномерностью существования в дубовой бочке. Виски и только он. Не потому что так диктует возраст, не по причине, что это может казаться престижным, а потому что во время моментов грусти, ты вспоминаешь о том, кто раньше подавал тебе стакан с янтарной жидкостью, удерживая его в не слишком тонких как для женщины, но неизменно изящных пальцах.
Тебе кажется ты ждешь определенного момента, который рано или поздно настает.
Возможно именно этого и ждал Шеналл Сэлвин, когда его сын упал с метлы, при этом не хило повредив себя, возможно, мужчина не сразу раскусил этот хитрый подростковый план, так как в его детстве не случалось моментов, которые бы заставили действовать подобным образом. Хотя, возможно он был человеком слегка иного морального строения, и не уделил бы особого внимания произойди что-нибудь подобное, в какой-то мере, быть может он был бы рад, если бы родители развелись, а не изводили друг друга, прикрываясь лживой любовью и еще более лживыми уважением и желанием сохранить полноценную семью.
Когда бывшая жена толкает его в грудь с неистовой силой и злостью, Шеналл отступает назад на автомате, чувствуя, как она уже ворвалась в его личное пространство, буквально задавила напором, сделала то, что он никогда никому не позволял и не позволил бы без вреда здоровью. Она кричит, он – слушает, порывисто захватывает в объятия, позволяя уткнуться носом в грудь и размазывать горячие капли слез не по собственному лицу, а по ткани его одежды. Одновременно с этим, Шеналл поворачивает голову в сторону Питера, что явно поражен происходящим и слегка вскинув руку, показывает сыну поднятый вверх большой палец, мол, «хорошо сработано, ты у меня крут, сынок». Кажется, что они все теперь заодно, особенно Сэлвин-младший со своим отцом. Если они не семья…то, кто?
- Должен ли я сказать тебе, что ты хорошая мать? Лана, ты...ужасная мать, и ты сама это признаешь, но правда в том, что я ужасный отец и родители из нас никакие. Но наш сын вырос, ты ведь уже взрослый, правда, Пит? И вырос отличным человеком. Значит…не нам решать какие мы родители, разве нет?
Мужчина позволяет себя бить, но при этом лишь сильнее прижимает бывшую жену к груди, с некой машинальностью ведет пальцами по её светлым волосам – он никогда не умел успокаивать и всегда страшился женских слёз – словно пытаясь дать понять, что всё хорошо.
Шеналл наблюдает за тем как она присаживается около Питера, молча, с едва заметной усмешкой наблюдает за каждым её движение и за эмоциями, что слишком быстро меняются и проскальзывают на лице сына. Мужчина делает один шаг к жене и одним движением убирает её руки от лица – его ладонь слишком широкая, чтобы не суметь ухватить женщину за два запястья одновременно – и склоняется, чтобы лишь на мгновенье вдохнуть свежий аромат шампуня, исходящий от её волос и произнести:
- Всегда нравилось видеть тебя живой и настоящей. Именно в такие моменты я понимаю, почему…
«Люблю тебя…» - зависает в воздухе острым топором, раскачиваясь и норовя отрубить кому-то голову, но не произносится вслух. Эту фразу он и не помнит, когда говорил Лане, когда говорил её вообще кому-то вслух.
-…почему ты так заботишься о нашем сыне, - продолжает Шеналл, искоса поглядывая на Питера. – Ты переживала и это мне понятно, однако, всё хорошо. Уступать свое время с Питером я всё еще не намерен, но если ты хочешь проследить за ситуацией, могу предложить провести несколько дней вместе. Так тебе будет спокойнее, Лантана?
Нет точного определения слову «грусть». Ведь грустить можно не только по человеку, но и по отдельным моментам жизни. Когда ты можешь видеть, как сын обнимает мать через много времени проведенного без обоюдной ласки, когда ты можешь позволить себе потрепать родного человека по колкому ежику волос с легкой, едва заметной улыбкой на лице…
- Тебе нельзя вставать, придурок, - рычит Шеналл, но не поднимает руку на плачущего сына. Плачет ли он сам? Разве что где-то в глубине души, но никак не на люди. Порой можно быть слабым, но мужчина считает – покажешь слабость раз и таким тебя запомнят навсегда. Но – любить свою семью, есть ли это слабостью? Здесь он не может решить и потому…просто любит.