Липкая вязкая жидкость обволакивает пальцы. Холодная, тёмная в тускло освещённой пустой приёмной, она вдруг резко становится алой и яркой, стоит мужчине направить на тело свет на конце палочки.
- Мерлин, - шепчет Ги, широко распахивая раздражённые долгим бодрствованием воспалённые и красные от полопавшихся сосудов глаза. Ему кажется, что всё это лишь плохой сон, что привиделось, почудилось, но ни картинка, ни липкие ощущения на ладони не проходят. А во рту и носоглотке столпом стоит тот самый металлический запах/привкус, который ни с чем не спутать, который любой целитель определяет безошибочно даже с закрытыми глазами за первые несколько секунд.
Кровь.
Просачиваясь через одежду, она заливает кушетку, заливает пол, оставляет подтёки и лужи, сочится по слипшимся грязным волосам, стягивает кожу на лбу, запекаясь шелушащейся коркой.
- Помогите, - сипло, по слогам и так, будто этот выдох - последний. Ги ловит слабое шевеление пересохших потрескавшихся губ вишнёвого цвета, так резко контрастирующих с пепельно-бледной кожей лица и так гармонирующих с кровавыми разводами, размазанными по щекам. Сметвик склоняет голову, нервно сглатывая и наклоняясь ближе, стараясь не дышать, чтобы не вызвать тошнотворное ощущение, когда комок подкатывает к горлу, когда желудок сворачивается внутри, когда неприятно кружится голова и сознание плывёт волнами. Нет, он не боится ни крови, ни страшных ран, но настолько всё это неожиданно, настолько непонятно, что от этих чувств колдомедику становится не по себе.
Он откладывает палочку в сторону: оперативно действовать одной рукой абсолютно неудобно и практически невозможно. Ги теряет спасительный огонёк люмоса и тыкается наощупь, чувствуя под своими ладонями непрекращающуюся пульсацию жидкости и слабеющую пульсацию сердца.
- Никто не должен знать... - она ещё находит в себе силы, чтобы приподнять голову. Луч света вновь выхватывает её лицо с запавшими щеками, с болезненно прикрытыми глазами практически без ресниц, будто кто-то нарочно опалил их, поднеся близко к огню.
- Никто не узнает, - тихо и как можно более спокойно говорит он, хотя сам не знает, что имеет в виду девочка. Совсем ребёнок - так кажется Сметвику на первый взгляд.
Он аккуратен в каждом движении. Знает, что любое прикосновение причиняет ей нестерпимую боль, знает, что она молчит лишь потому, что нет больше сил кричать и биться, исходя судорогами и крупной дрожью. У неё нет сил даже облизать пересохшие губы.
- Как тебя зовут? - спрашивает Гиппократ, но лишь затем, чтобы держать её в реальности, чтобы не дать погрузиться в безболезненный, на первый взгляд, сон, в сладкую дрёму, которая может стать фатальной.
Не спи. Только не спи. Будь здесь.
Он упрямо твердит лишь эти мысли, по кругу, будто спасительную мантру, будто девочка не здесь, а в его голове. Она не отвечает, но он замечает, как упрямо шевелятся её губы в отчаянной попытке что-то сказать. Ги не может разобрать, хоть и пытается, но переспрашивать нет смысла: ясно, что большего он не добьётся.
Она снова пытается приподняться, но получается лишь совсем на немного оторвать голову от кушетки. А потом снова опуститься обратно. Она закрывает глаза, и Сметвик чувствует, как учащается его дыхание, чувствует, как быстрее начинает биться сердце.
Он волнуется, будто мальчишка перед экзаменом. Экзаменом, который снова и снова раз за разом устраивает ему жизнь. Только бы ответить правильно, только бы не завалить, только бы не забыть.
Только бы успеть.
Он выходит из приёмной на улицу. Окровавленный, грязный, он чувствует, как рубашка, мокрая от холодного пота, прилипает к спине, вызывая неприятные ощущения и ассоциации с той само липкой кровью, которой перепачканы его руки по локоть, которая пятнами осталась на лимонном халате, которая брызгами засохла на бледном, застывшем, будто погребальная маска, лице.
"собственность Элли Сторм" - он держит в руках миниатюрную записную книжку, страницы которой чудом не окрасились в красный. По чужим карманам лазить не хорошо, но это - единственный способ установить личность девочки, а заодно и единственная зацепка к возможному лечению.
Кто ты?
Страницы пусты, но это первое впечатление обманчиво, и Сметвик понимает, что в пожелтевшем от времени пергаменте скрыто куда больше, чем видят его глаза. Он мажет кожаный переплёт кровью и дневник признаёт частичку своего хозяина, открываясь и доверяясь.
Ги листает страницу за страницей. Ги чувствует, как перехватывает дыхание и сводит лёгкие. Ги поднимает взгляд к затянутому тучами тёмному небу, будто ища в этом лондонском смоге своё спасение, будто зная, что в эту минуту кто-то должен подсказать ему единственно верное решение.
Но никто не поможет. Здесь лишь только он сам, его демоны и умирающая от страшных ран девочка.
Девочка, от которой совсем недавно отвернулся весь мир. Девочка, которую ищут и обязательно найдут. Девочка, у которой никого и ничего не осталось.
Лишь эта тетрадка, которой она доверяет свои мысли и воспоминания. Лишь случайный колдомедик, которому она доверила свою жизнь.
Никто не должен узнать. Но они узнают, обязательно узнают. И придут.