Дата: 18 июля 1979
Место: Белая виверна
Участники: Зеверин Крёкер и Урсула Торсен
Краткое описание: Нас с тобой друг от друга отделяют десять с лишним лет разлуки, сотни тысяч несказанных слов, миллиарды непройденных вместе дорог. Слишком многое изменилось за эти годы, чтобы вот так запросто броситься обнимать друг друга или хотя бы улыбнуться, не скрывая грусть, давным-давно поселившуюся в сердце. Когда-то давно мы наизусть знали друг друга, осталось ли в нас ещё хоть что-то из этих заученных истин?
Somebody That I Used to Know
Сообщений 1 страница 10 из 10
Поделиться106.07.2016 10:08:47
Поделиться214.07.2016 16:26:24
Что помнит хрустальный бокал в кабинете Трансфигурации о житье-бытье крысы, из которой его создали? Может быть, помнит, что крысой быть весело. Или что крысой быть голодно. Что быть крысой скоро, пушисто, усато, когтисто и всеми люто ненавидимо. А может быть, ничего не помнит.
Ничегошеньки.
Но человек - не бокал, и человек, слава Зигфриду, - не крыса. Однако и для него прошлое, оставшееся далеко не только во времени, но и в пространстве, нередко приобретает вид старой головоломки, растерявшей добрую треть частей. Этот кусочек выпал и потерялся, другого недостаёт, на месте третьего зияет бессмысленная дыра. Некоторые любители поностальгировать стремятся заполнить такие дыры по представлению, дорисовывая, неосознанно и неизбежно приукрашивая, превращая собственное прошлое в пасторальную картинку с очаровательными пастушком и пастушкой в окружении милых овечек. А потом с трагизмом комментирует убогую реальность: да, теперь уж всё иначе!..
Фринг к любителям ностальгировать не относился. Он вообще нечасто заглядывал в тот уголок своего сознания, где приютилась многоэтажная библиотека памяти: как-то всё больше проводил времени в машинном отделении логики, домашнем театре прогнозирования будущего, рентгеновском кабинете оценки окружающих личностей, зеркальном лабиринте размышлений и в подземельях поисков лучших путей.
Потому, поднявшись по узкой лестнице, едва освещённой чадящим факелом в покосившемся держателе, притворив за собой тяжёлую дверь, - не сразу, к слову, поддавшуюся на раскрытие, - безошибочно выбрав нужный столик - единственный, занятый одинокой блондинкой, - и без лишних вопросов и телодвижений за него усевшись, он оборвал сию цепочку полумашинальных будничных и уверенных действий, замерев точно ворон перед зеркалом. Локомотив на полном ходу впечатался в кирпичную стену и в стороны брызгами шампанского полетели куски железа в облаках пара.
В качестве пара выступили эмоции, главенствующей из которых поначалу можно было считать возмущение: в той же мере, в какой Фринг любил сбивать с толку окружающих, он ненавидел пребывать в сбитом с толку состоянии самолично. И вообще, предупреждать надо. Что за фривольное "Монета", почему бы сразу прямо не сказать: "Улла Торсен"? Какого, понимаете ли, летучего чёрта?! Цель встречи с Монетой, предстоящее путешествие в недра британской столицы вкупе с осадком событий, пережитых за день - и несколько предшествующих ему - покинули голову Крёкера вместе с брызгами шампанского и обломками локомотива, оставив её пустой и гулкой, каковой она бывала за всю его жизнь едва ли больше десяти раз.
Не глядя, Фринг сграбастал со стола бокал Уллы и, не поинтересовавшись его содержимым, опрокинул в себя чуть ли не полностью, выпив залпом.
- Благослови тебя Зигфрид, несносная женщина, - поприветствовал он старую подругу со скрипящей нежностью голодного ворона, - Напомни, может быть, однажды я при тебе поклялся финансово содержать человека, который повергнет меня в глубочайшие бездны изумления, не произнеся ни слова, и его потомков до седьмого колена? Если так, тебе не придётся работать больше ни дня, как и твоим потомкам, если они появятся, или уже появились.
Только сначала напомни мне, зачем я здесь и чего я от тебя хочу.
Отредактировано Severin Krøker (14.07.2016 23:04:44)
Поделиться320.07.2016 22:11:12
Быть в "Белой виверне" и ничего не делать для Урсулы было непривычно. Она редко появлялась здесь в нерабочее время, предпочитая не раскрывать своих секретов тем, с кем работала. Но двойняшки Герритсен были неумолимы, выбрав этот паб точкой встречи. Пытались ли они указать девушке на её место или просто считали другие заведения Лютного переулка ниже своего достоинства - Улле было неизвестно. Так что запретив себе раскручивать эту мысль и строить бесполезные догадки, девушка в сотый раз смахнула со стола несуществующие крошки и огляделась. Мало того, что её притащили сюда против её воли, так двойняшки ещё и безбожно опаздывали, а Карл, слишком уж часто курирующий мимо её столика, начал поглядывать на Урсулу с толикой жалости.
Он что, думает, будто меня какой-то нерадивый ухажер со свиданием прокинул? Только попробуй заикнуться о подобном на кухне, я тебе уши отверну на ближайшей общей смене!
Едва ли не осушив залпом бокал вина, принесенный ей не далее, чем три минуты назад, Улла откинулась в кресле и перешла на счет секунд, каждая из которых приближала её к тому, чтобы на сегодняшний день покинуть виверну и уж тем более больше не встречаться с "бывшими друзьями".
- Благослови тебя Зигфрид, несносная женщина,
Улла и не заметила, как у неё из под носа увели бокал, занятая попытками расшифровать посланное ей сообщение. Нет, она конечно же знала, что Герритсены могут выкинуть какой-нибудь фортель, но такого удара под дых девушка уж точно не ожидала. Сколько они не виделись? Пять? Десять лет? И вот Зеверин сидел перед ней на чертовой встрече, как посланник от последователей Грин-де-Вальда. А уж в том, что это не случайность Улла была уверена на все сто и даже немного больше.
- Напомни, может быть, однажды я при тебе поклялся финансово содержать человека, который повергнет меня в глубочайшие бездны изумления, не произнеся ни слова, и его потомков до седьмого колена? Если так, тебе не придётся работать больше ни дня, как и твоим потомкам, если они появятся, или уже появились.
Вероятно, от того, что и сам парень прибывал в шоке, он тараторил практически не заботясь о том, чтобы Улла его услышала. А она и не могла. Прошлое, от которого она так долго и упорно убегала, наконец, догнало её и хорошенько оглушило, вырывая из привычной реальности и не давая возможности опомниться.
Какой бы хорошей актрисой ни была Улла, сейчас её эмоции можно было читать так же легко, как разглядывать детскую книжку с колдографиями. Готовая увидеть даже черта во плоти, Урсула совершенно не была готова ко встрече со старым другом.
- Что ты тут делаешь? - это было не самым умным, что пришло в голову девушки, но явно самым цензурным из общего набора. Спрятав дрожащие руки под стол и сжав их в кулаки, Улла постаралась как можно незаметнее мотнуть головой и сбросить чертово наваждение, вот только наваждение все ещё во все глаза пялилось на неё, а ситуация с каждым мгновением становилась всё более неловкой.
Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ну почему именно ты? Почему никто другой не мог прийти на эту встречу? Почему?
Огонь, что казалось был давно потушен, теперь полыхал не только в груди Урсулы, но и в её голубых глазах, так что бросив идею скрыться за маской, Урсула неловко протянула руку к чужому лицу, словно бы проверяя, не обманывает ли её собственное зрение.
- Чёрт. Ну здравствуй, Каркуша. Давно не виделись, правда?
Поделиться425.07.2016 16:51:37
Девушки с Венери в большинстве своём отличались наискучнейшей женственностью и чопорностью, близкой к английской, - вообще-то, прожив несколько лет в Лондоне, Зеверин готов был утверждать, что как раз английской чопорности до той, что цвела тусклым цветом в душах студентк Венери было как пешком до Луны. Собственно, мало было в англичанах этой самой чопорности. А вот в тех пресловутых барышнях - хоть отбавляй.
Исключений Зеверину попадалось не много - раз, два - и обчёлся. И обеих ему, пока он сам находился в стенах суровой северной школы, очень уж хотелось держать при себе. Потому что с ними он не то что мог оставаться собой - понятие "быть самим собой" было столь плохо совместимо с самой сущностью крёкерской натуры, что подобная формулировка не имеет права считаться корректной, - но всё же не сковывать себя бессмысленными рамками этикета, которые в случае мужчин и женщин, как он давно заметил, непременно норовят прижать к земле и заставить чуть ли по ней не распластаться то одного, то другую, и в общем ни одной из сторон удовольствия не приносят. Однако же соблюдаются. Особенно если ты чистокровный. Особенно если твоя фамилия всем оскомину набила ещё в шестнадцатом веке.
Преимуществом Уллы в сравении со Штефи был тот факт, что общение со второй очень быстро потеряло столь ценимую Фрингом свободу, но вовсе не из-за этикета. А вот из-за чего - это вопрос, который ему бы очень не хотелось прямо сейчас вытаскивать из запертого на тяжёлый замок сундука. На сегодня сюрпризов достаточно. И головоломок.
И гостей из прошлого.
И женщин. Более чем.
- Что ты тут делаешь? - поинтересовалась Торсен.
Пару мгновений Фринг не шевелился, продолжая смотреть в её светлые глаза, утратившие с годами яркость, - может быть, это привычная свобода разворачивала крылья в его груди, - а потом вдруг без предупреждения расхохотался.
Это была та самая разновидность смеха, которую не сразу получается отличить от рыданий. Жалобный, лающий хохот с солоноватым привкусом невозвратных лет.
Улла не смеялась - эти самые невозвратные года бродили в её глазах отсветами придушенного огня, пока она собиралась со своими мыслями, непривычно тихая, как будто затаившаяся. Пошевелилась она для Фринга неожиданно, но он успел перехватить её руку у самого своего лица, мгновенно умолкнув и стерев улыбку. Прошедшие годы сделали его настороженней, недоверчивей и агрессивней. Её - наверняка тоже, и, скорее всего, даже в большей степени.
- Чёрт, - сказала Улла.
- Нет-нет, ты путаешь, - улыбка вернулась на его лицо напряжённой лукавой тенью, - Я Крёкер, Ринес Крёкер, и ты мне так и не вернула сборник эссе о магических тварях, ведущих ночной образ жизни, - тяжёлая такая книженция в синей обложке с тиснёным изображением полной луны.
Читалась она захватывающе как роман. Он бы тоже не вернул.
- Ну здравствуй, Каркуша. Давно не виделись, правда?
Фринг вздохнул, отпуская руку Торсен и возводя взгляд к заплёванному потолку. На потолке, чуть левее их стола, висела металлическая клётка - то ли чёрная, то ли просто слишком старая, - и в ней на жёрдочке красовался скелет ворона. Ну до невозможности милая безделушка. Кто знает, может быть, когда они с Уллой виделись в последний раз, житель этой клетки только-только вылупился из яйца.
Мир не очень-то справедлив. Особенно ко всякой неразумной живности.
- Лет двенадцать, наверное... - как-то очень глупо пытаться измерять время.
Чем больше его проходит, чем больше оно вмещает в себя событий, тем бессмысленней делаются все эти часы, дни, недели и годы. "Двенадцать лет" - он как будто пытался впихнуть всё то огромное, безжалостное, громкое, что трогало, злило, играло, звало и било его с тех пор, как он получил диплом об окончании Дурмстранга, в жалкое "двенадцать" и ещё более жалкое "лет". Это напоминало попытки втиснуть грозовое небо в чемодан: они чреваты ударом молнии по самому больному.
- Я думал, что ты... - думал?
Думал ли Фринг о том, куда пропала Улла?
Думал, конечно. Только перестал - так давно, что успел забыть, что именно думал.
- Что ты увязла в чём-то архиважном там, в кружке, где мы оба вращались. Выходит, смотри, теперь я там, а тебя больше нет. Как так? Большой скандал? Мне ни разу не говорили о тебе, - в своей свеже-пьянящей свободы говорить он сделался непривычно косноязычен, слова выпадают, точно непослушные шарики из рук отвлекшегося от процесса жонглёра.
Но ей не нужен спектакль. И в этом когда-то было её преимущество.
Возможно, оно всё ещё остаётся.
Поделиться509.08.2016 22:01:19
Память - отвратительная штука. Она стирает ластиком события, когда-то давно казавшиеся важными, оборачивает светлые воспоминания в обертку грусти, а острую злость старается затупить до того, чтобы человек перестал понимать, чем же были вызваны столь яркие эмоции. И каждый зависим от памяти, от её капризов, и ничего с этим не поделать. Но такие встречи, как эта, словно бы стряхивают пыль с застарелых эмоций, с болезненных рубцов, что казались давно исчезнувшими, и тогда память становится орудием пытки для неподготовленного человека.
Улле казалось, что она способна справится с подобным. Она тысячи раз прокручивала в голове, как однажды встретит де Ларуа или кого-то из своих бывших друзей и обязательно отомстит. Она, как наяву, видела себя: спокойную, рассудительную и напрочь лишенную эмоций, но всё вышло из под контроля с первых же секунд.
- Лет двенадцать, наверное...
Двенадцать лет. Что они оба успели пережить за этот срок? Кажется, что прошла целая жизнь, а вместе с ней ещё и маленькая вечность, разделившая тогда и сейчас огромной пропастью.
Зеверин уже не держит Урсулу за руку, а она всё ещё ощущает прикосновение холодных пальцев к своей коже и с легким недоумением сжимает и разжимает кулак несколько раз. Раньше Крёкер не остановил бы её. Вернее не так. Остановил бы, но после со смехом принялся бы разглагольствовать на тему того, что Урсула позволяет себе лишнего в их отношениях. А теперь просто касание, просто взгляд, просто слова. Всё сухо и по-взрослому. Когда же они успели повзрослеть? В голове Уллы двое тринадцатилетних детей впервые сцепляются во время волшебной дуэли: яростные, злые, но вместе с тем восторженные мастерством друг друга и тем, что победить привычными способами никак не получается. Сейчас они скорее убьют друг друга с первого же удара, чем позволят дуэли развернуться.
- Я думал, что ты...
- Что ты увязла в чём-то архиважном там, в кружке, где мы оба вращались. Выходит, смотри, теперь я там, а тебя больше нет. Как так? Большой скандал? Мне ни разу не говорили о тебе,
Хриплый смех срывается с губ прежде, чем Урсула успевает отследить реакцию своего организма. На мгновение смолкает всё, кажется, даже сердечный стук, а взгляд Зеверина способен прожечь в девушке дыру размером с грецкий орех.
Не рассказывали. Конечно, не рассказывали. Кто станет трепаться о том, что девушку бросили умирать после укуса оборотня? Кому нужно вообще вспоминать о полукровке незнамо как оказавшейся в их круге. Не помню. Не знаю. Не видел. Козлы.
Улла сдерживается, чтобы не сказать грубость, и вздыхает.
- Так сложились обстоятельства. - тихо и сухо. Её история не была скандалом или чем-то знаменательным. Забывают вообще тихо, быстро и как можно незаметнее. - Мне пришлось покинуть большую землю по своим причинам. Никто не сопротивлялся, разошлись мирно. - звучит, как издевательство, но Урсула совершенно не готова делиться собственным секретом с некогда близким другом. - Не будем о прошлом. Как твои дела? Чего в Англии забыл?
Будто бы я не знаю. Урсула знаком подзывает Карла, семи богам молясь за то, чтобы этот человек не выдал никакой глупой шутки, когда подойдет к столу. На счастье, кроме ехидной улыбки, Улла не отмечает ничего выходящего за рамки приличия, так что, приняв заказ на пару напитков, Карл ретируется на кухню.
- А вообще... - сжав в руке бокал с терпким вином, Улла всё-таки еле заметно расслабляет плечи и откидывается на спинку стула. - Герритсены сволочи. Оба. Так им и передай.
Какой бы сильной не была боль воспоминаний, вместе с ними в сердце Урсулы возвращается и кусочек того тепла, что когда-то дарил ей Крёкер. Он ведь ни в чем не был виноват. Разве что в той мелочи, что однажды пригласил её в собственный дом и позволил случится знакомству с дьяволом. Больше ни в чём. Больше ни в чём.
Поделиться609.09.2016 14:06:39
Прошлое, о котором не хочет говорить Урсула, вовсе не собирается тут же исчезать по её приказу. Напротив, оно остаётся рядом с ними и всё силится вползти между, чтобы развернуться пропастью по разделяющей их столешнице, ощерившись осколками неизведанных скал на дне. Фрингу хочется поднять раскрытую ладонь в предупреждающем жесте, чтобы не пропустить её. Он хорошо знал, как прошлое, уходя за спину, сворачивается там колючим клубком точно притаившийся хищник и смотрит, смотрит, смотрит. И это чувств, будто в спину тебе кто-то смотрит, неотрывно и зло - не лучший спутник на пути через жизнь, особенно если путь пролегает через незнакомые места и чужие страны. Двенадцать лет прочертили достаточно длинное расстояние между ним и Торсен, прошивая карту мира тонким пунктиром, оба конца которого сходились в студёных горах, окружавших Дурмштранг, но идти, сматывая их точно нить Ариадны, будет проще, чем пытаться обернуться-таки вороном и преодолеть пропасть.
Всему своё время. Время разбрасывать камни прошло.
Время их собирать - ещё не настало.
Улыбка, которой Фринг встречает шутку Урсулы, уже не горчит: что и говорить, всегда приятно кого-нибудь за глаза окрестить сволочью, - оскорбления нередко облегчают душу, а если они адресованы кому-то, отсутствующему в радиусе десятка метров, то как правило теряют аморальную нагрузку, превращаясь в простое заклинание, без всякой магии поднимающее настроение. Об этом все знают, но мало кому хватает гнусности в этом признаться. И признаться, что это работает. Безотказно.
- Всенепременно, - отозвался Крёкер, подмигнув Улле, и вновь стёр улыбку, рисуя на лице гипертрофированно серьёзную торжественность, - Ммм ооо у меня хорошая работа, да. Если ты помнишь, дед ужасно хотел меня пристроить в какое-нибудь престижное место. Престижней, полагаю, только пост Министра, но, согласись, его рассматривать уже не стоит, по крайней мере потому, что он не привёл бы нас с тобой к встрече.
Он сделал паузу, - как ни удивительно, вовсе не для пущего эффекта, а всего лишь из-за того, что заказ уже принесли. Её хватило для того, чтобы, бросив взгляд со стороны на свои собственные только что произнесённые слова, он задумался над тем, как давно никто из окружающих не давал ему повода проявить человечность: создавалось впечатление, будто все вокруг только и нарывались на подлость. Подличать, признаться, Фрингу давно уже было проще, чем проявлять участие, но лишившись поводов для последнего, он рисковал совершенно лишиться в результате отдушин, а вслед за ними души, которая, как известно, оставляет, исчезая, дыру в груди, которую уже ничем не заполнить. С такой дырой прямая дорога в Нурменгард, который Фрингу ни капельки не улыбался, даже учитывая наличие в нём живёхонького Гриндевальда.
- Да-да, - пробормотал он, провожая взглядом официанта с пустым подносом и, оживляясь, обернулся к Улле, вскидывая брови, - Работаю в посольстве. Собственно, послом Федеративной Республики Германии, на будут прокляты маглы, изобретшие сие уродливое прозвание для моей горячо любимой родины. А Герритсены сволочи, конечно, но если бы не они, я бы тебя ещё лет двенадцать искал. Ты отменно прячешься, я ведь здесь уже несклько лет и ни разу не слышал о тебе. Впрочем, я не помню, слышал ли про "Монету". Незнакомое прозвание мог и пропустить.
Поделиться714.09.2016 23:22:05
Сколько должно пройти времени, чтобы Урсула перестала думать о тех годах, когда мир, обрушившийся на плечи двадцатилетней девчонки, поддерживали люди, казавшиеся ей всенепременно самыми близкими? Год? Десять? Столетие? Годы шли, но упорство, с каким волчица вцепилась в горло собственному прошлому, не ослабевало. Да, Урсула прекрасно знала, что это не прошлое не отпускает её, это она то и дело возвращает свои мысли туда, где когда-то научилась улыбаться, не тая за этим слёзы или злобу. Он научил её. И как бы упорно Торсен не твердила, что давным-давно забыла своего собственного тирана, поверить в это и сама не могла, а уж доказать остальным и подавно выходило сквернее некуда. Ведь те, кого забывают, не приходят во сны.
Урсула потерла кончиками пальцев переносицу и улыбнулась. Крёкер умел понимать её шутки, всё ещё умел, хотя это и казалось практически невозможным.
- Ммм ооо у меня хорошая работа, да. Если ты помнишь, дед ужасно хотел меня пристроить в какое-нибудь престижное место. Престижней, полагаю, только пост Министра, но, согласись, его рассматривать уже не стоит, по крайней мере потому, что он не привёл бы нас с тобой к встрече. - его слова заставляют её улыбаться. Улыбаться счастливо, но вместе с тем и виновато, ведь в её голове не то что не формируется, даже не проскальзывает подобная мысль.
- Когда ты успел стать столь сентиментальным? - просто, чтобы не думать о том, что подобной встрече лучше бы не случаться. - И вообще, тебе бы пошла мантия министра. Министр магии - Зеверин Тиль Крёкер. Звучит? - в её глазах скачут голодные черти, дорвавшиеся до забавы, которой были лишены. - Мелко плаваешь, Фринг. Не те мечты осуществляешь.
Она смотрит на своего бывшего вроде бы друга и практически не видит. Перед ней не мужчина в расцвете сил, а мальчишка. Тот самый мальчишка, что помогал ей продержаться в Дурмстранге последние несколько месяцев обучения. Ведь это правда. Если бы не Зеверин с его неумелыми попытками помочь, Улла не выбралась бы из собственной раковины. Если бы… Улла снова возвращается мыслями в тот проклятый год и вздыхает. Как много тех, кого можно назвать виновными в хитросплетениях её судьбы. Будь Урсула хоть чуть менее критична к самой себе, давно бы нашла виновного в своих несчастьях, может быть даже нашла этого человека и отомстила, может быть, это бы окончательно уничтожило ту самую последнюю ниточку, что удерживала зверя внутри человеческой сущности.
- А Герритсены сволочи, конечно, но если бы не они, я бы тебя ещё лет двенадцать искал. Ты отменно прячешься, я ведь здесь уже несколько лет и ни разу не слышал о тебе. Впрочем, я не помню, слышал ли про "Монету". Незнакомое прозвание мог и пропустить. - Урсула кожей чувствует, как с каждой минутой из их речи исчезает тяжесть, смех звучит искреннее, взгляды становятся свободнее, то ли трескаются раковины, то ли они оба слишком любопытны, чтобы не высунуть нос навстречу новому приключению.
- Да, привязалось же дурацкое прозвище. Зато запоминается. - Урсула пожимает плечами, достает из кармана галлеон и крутит его меж пальцами, то заставляя исчезнуть, то вновь являя монету пред очи Зеверина. - Да-да, не смотри на меня как на умалишенную, таким не удивить даже юного волшебника, но этот фокус лучше других показывает саму суть. Да и блестящая гадина! Приятно быть блестящей штучкой, нужной каждому от самого малого ребенка до великих мира сего. Власть не получить без денег и сотен связей. Так что тешу себя мыслью, что в какой-то мере благодаря мне многие если и не становятся великими, то хотя бы на мгновение чувствуют себя ими. - со звоном монета взлетает в воздух и теряется в пустоте, укрытая от чужих взглядов. - А вообще, любят эти англичане ярлыки на людей вешать. Вот и приходится придумывать истории, почему да как меня прозвали. На самом деле я вообще не в курсе с чего это пошло. - последнее Улла произносит перегнувшись через стол практически на ухо Крёкеру, после чего заговорщически подмигивает и откидывается на стуле, раздумывая над собственными словами.
- А прятаться я всегда умела, сам прекрасно знаешь. Это вообще легко, когда тебя не особенно-то ищут. - тень, пробежавшая по лицу, ломает маску веселья на мелкие кусочки, но Урсула продолжает улыбаться. - Знаешь, я ведь не одна такая, кто бежал ото всего. Дурной пример заразителен, не правда ли?
Поделиться804.10.2016 16:42:36
Видишь ли, нынче время идет быстрей: мы же хотели по-взрослому — без морали, мы же о нашей избранности орали под каждой из пугающих нас дверей — и нам иногда приветливо отпирали демоны, которые подобрей.
- Кот Басё
Очень трудно идти через горы с завязанными глазами. Трудно и через лес, и даже полем, особенно зрячим, тем, кто привык видеть, анализировать, понимать. Но иногда приходится, вот как сейчас - им с Торсен - иди навстречу друг другу, пытаясь различить хоть что-нибудь сквозь плотную чёрную повязку, беспомощно протягивая руки вперёд и осторожничая на каждом шагу с диком желании разуться, ведь полагаться на чувства, приглушённые подошвой привычной обуви, так страшно. Снимать повязку нельзя, как бы ни хотелось, и всё, что остаётся - светить, точно фонарём, тем общим, что ещё сохранилось, пытаясь пронизать черноту, лишившую зрения, облегчая товарищу путь.
Фринг знает: Торсен идти тяжелее, он чувствует, сколько острых камней щетинится в её прошлом, неизвестном ему. Но и ему нелегко, и нечто сродни благодарности просыпается в его сумрачном нутре, когда он различает её свет. Жёсткость, безжалостность, насмешка - для кого-то со стороны, возможно, - для них это возвращение к точке отсчёта. Они не жалели друг друга, прямолинейность их была мерилом искренности и верности, как не могла быть столь ценимая иными доброта и забота.
Когда он успел стать сентиментальным?
- Я развиваюсь разносторонне, - скалится Крёкер, - слушаю Штрауса. Будни аристократа, тебе не понять. Вот стану Министром - первым делом доберусь до таких, как ты, повыведу вас на чистую воду. Будете танцевать вальс и учить язык веера. Вот я же знаю, ты уже забыла его напрочь, а ведь изучали на Венери.
Пара десятков видом обмахивания, открывания и закрывания, - кто-то думал, наука сто лет как изжила себя, но только не дочери потомственных дипломатов.
Какое счастье, что у Фринга нет дочери. И что сам он - не дочь.
-... А использовать свои связи для того, чтобы заполучить власть самолично, не в твоём стиле, - закончил он рассказ Урсулы, наблюдая за мерцающей в её пальцах монетой, - Если бы девочки и мальчики учились бы вместе, ты же в Гласиас бы попала, согласна?
Девочки и мальчики. Были же они однажды девочками и мальчиками, но давно уже перестали ими быть. А сделались ли кем-то другим? Фринг снова заулыбался - слова Уллы о тех, кто не особенно ищет, были ему прямым обвинением, даже если не были таковым для неё. Он не искал - никого, удивительным образом при всей подвижной деятельности своей натуры он всегда предпочитал выжидание, подобно ворону, с которым его по понятной причине нередко сравнивали, он мог сидеть неподвижно, наблюдая и ничего не предпринимая, сливаясь с пейзажем и усыпляя бдительность судьбы. Такая тактика не могла же быть единственно верной. И она не была.
"Я ведь не одна такая" Урсулы оборвало нить пространных рассуждений немца, заставив его нахохлиться и подобраться, прищуриваясь, отчётливо ощутить шероховатость жёрдочки под когтями - затёртго дерева столешницы.
И слышать не хочу, - он бы непременно так и отреагировал, если б не понимал со всей ясностью: слишком поздно.
- Ты ведь не имеешь в виду кого-нибудь вроде Войнеску? - непринуждённым тоном спросил он, но разве Фринг мог рассчитывать обмануть Урсулу?
Что ей тон, она же всё поняла по глазам да по скрючившимся пальцам.
Поделиться904.12.2016 04:10:17
What is done has been done for the best
Though the mist in my eyes might suggest
Just a little confusion about what I'll lose
But if I started over I know I would choose
The same joy the same sadness each step of the way
That fought me and taught me that friends never say
...goodbye...
Это больно. Больно просто смотреть на то, как сжимается в комок Крёкер, только заслышав намёк на упоминание Штефи. Она ведь даже имени её не произнесла. И теперь боится даже кивнуть, подтверждая чужую теорию. Вправе ли она говорить что-то? Вправе ли решать их судьбу своим вмешательством? Поздно уже задумываться об этом. Поздно. Уже оказалась в самой гуще событий.
- Да. - она ждёт, что сейчас Крёкер сорвется со своего места. Ворон, завидевший добычу. Ворон, что слишком долго ждал своего часа. Но к её удивлению Крёкер всё так же сидит рядом, неуверенный и, кажется, потерянный. Как же давно она не видела его таким? Да и видела ли хотя бы однажды? Урсуле хочется отмотать время, чтобы забрать назад слова, так глупо брошенные на воздух. Но рана уже нанесена, а яд, что пропитал их насквозь, распространился по крови, заставляя ту кипеть. На мгновение, всего на одно мгновение Урсула не справляется с собой и собственными нервами, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев чужой кожи, электрическим разрядом прорываясь сквозь пелену чужих мыслей. - Прости, я не хотела тебя расстроить. На днях я встретила её здесь, в Лондоне. - если уж начала выкладывать карты на стол, делай это. Отступать и прятаться больше не за чем.
Может быть она слишком сильно переживает? Может Фринг забыл? Может быть? Ей очень хочется уговорить себя, сложить обязательства, не чувствовать себя виноватой. Но всё не так. Не забыл. Не смог. Это ведь по глазам видно. По этим чертовым зеркалам души, в которых с самого детства она безошибочно научилась читать чужие эмоции.
Улыбка выходит скомканной и грустной, так что больше похожа на гримасу боли, но Урсула и не знает, как ещё поддержать вдруг ставшего прежним мальчишкой Крёкера.
- Ты всё такой же, знаешь? Ты всё так же не умеешь скрывать свои эмоции от меня? Знаешь... я рада... - она не отдает себе отчета в том, что произносит это вслух, просто не слышит саму себя, улыбаясь самим сердцем сейчас. Не всё так грустно, как кажется на первый взгляд. И если во Фринге осталось хоть малая толика того, прежнего парня, значит не всё потеряно. И именно он, этот мальчишка, сумеет вернуть Войнеску в их семью.
Семья. Как смешно это звучит для сироты. Но ведь именно эти люди были с тобой рядом тогда. Именно эти люди были столпами, что держали твоё небо.
- Как же я скучала без тебя. - тихо, так чтобы услышал лишь он, смахивая с ресниц непрошеные слёзы и вдруг улыбаясь, как будто им снова по шестнадцать и жизнь ещё не переломала их судьбы в своей мясорубке. Торсен вздыхает и откинувшись на спинку стула залпом осушает свой бокал. Ей нужно что-то посерьезнее дурацкого вина. - Карл, принеси-ка нам бутылку хорошего огневиски! - командирским голосом и помахивая пустым бокалом в воздухе выдает Улла и со смехом смотрит на старого друга. - Думаю, нам обоим сейчас стоит чуть-чуть затуманить голову, что скажешь? Выпьем как в старые добрые?
Отредактировано Ursula Torsen (04.12.2016 04:17:06)
Поделиться1031.01.2017 17:14:42
Никогда заранее не знаешь, что пробьёт твой годами выращиваемый панцирь. Проделает аккуратную дырочку, чтобы пронзить насквозь и добраться до самого сердца, в самом существовании которого ты многих сумел заставить сомневаться. Никогда заранее не знаешь, никогда. Никогда-никогда, повторяй себе это почаще, Зеверинхен.
Настороженность, недоверчивость, агрессивность тремя парами усеянных острыми зубами челюстей смыкаются на его запястье, вынуждая отдёрнуть руку, прерывая контакт: не нужно поддерживать его, нехорошо, нельзя. Это ведь один из главных уроков деда: чем тебя глубже ранят, тем дальше следует держаться от людей. Никто не должен увидеть слабость. Никому не дозволено помогать.
Зеверин морщится: зубы эти вызывают почти реальную физическую боль, - но руки не убирает. Улыбка нервно кривится, взгляд прячется, со всем этим совершенно невозможно бороться и что самое страшное, - это неслышный голос откуда-то изнутри, убеждающий, что бороться не нужно. Что можно оставить хотя бы одного человека в мире, которому дано право увидеть его изнутри. Пусть даже в первую же встречу после долгой разлуки. Пусть даже нет никаких гарантий, что она стаётся тем же человеком, каким он её знал.
Фринг уже открывает рот, чтоб заверить Урсулу, что не расстроен нисколько, с чего бы, право, напротив, он очень рад, но она опережает.
И только самое последнее слово фразы, которую Урсула произносит, позволяет ему, напрягшись до металлического звона, принять эту фразу целиком. Может быть, он просто забыл? Почему ему кажется, что всегда умел скрывать эмоции от кого бы то ни было?
Что ещё рассудок услужливо вытер из его памяти? Что ещё осталось только в сердце и непременно высунет колючие усики в самый неподходящий момент? Что ещё?
Кто ещё?
- Нашла по кому скучать, - сакастически-сухо, бездумно, бездушно скалится он и в паузе перемалывает меж зубов желание вскочить, убежать, спрятаться.
Когда Улла откидывается со вздохом на спинку стула, ему становится наконец легче, как будто уйти получилось. Пусть на каких-то полметра, но дальше. Ото всех и даже от неё.
- Отличная идея, - в голос от облегчения прорываются вороньи какие-то хрипы, - Я хочу сказать, идеальное продолжение вечера. Ты не представляешь, насколько своевременна со своим предложением... Впрочем, ты-то как раз представляешь.
Отпускает.
- Я хочу сказать, мне уже много лет не хотелось нажраться в руины. Я хочу... Не знаю, в общем, что я хочу сказать. Ты действительно протаранила мой щит, и он разлетелся в щепки, но я знаю, что это не было твоей целью, так что к чему извиняться. Может быть, в следующую минуту я сумею отплатить тебе тем же, опять же, безо всякого желания. Это больно, знаешь, так что приготовься.
Фринг выпрямляется, вытягивая руки, упираясь ладонями в края столешницы, точно в желании отодвинуться от стола, но он слишком тяжёл, чтоб пошевелиться.
- Собственно, нам либо разбегаться сейчас, либо напиваться. Продолжать общение без анестезии - слишком большой риск, - вскинув на девушку взгляд, он подмигивает и затем выдыхает, чувствуя, что вместе с воздухом выходят из лёгких ранящие осколки, которых насыпалось из задетого выстрелом Уллы сердца.